Города Израиля Isracity.com

 

 
  Йокнеам  
Главная
Культура
Мемориал
Музыка
Образование
Отдых
Промышленность
Спорт
Фотогалерея
"Наша Газета"
Архив новостей
Экстренные службы
Государственные учреждения
 

Выдержав все

Абрам ФрадкинКогда Абраму Марковичу Фрадкину было 90 лет, он в беседе с журналистом Михаилом Геллером вспоминал:

"Родился я на Брянщине, в небольшом городке Клинцах, окончил рабфак, потом институт железнодорожного транспорта в Ленинграде. После института направили меня на работу в Управление Львовской железной дороги, там начал работать в городе Коломыя. Время было тревожное, канун войны - то перебежчика задержат, то немецкие самолеты нарушат границу.

Меня, конечно, сразу поставили на военный учет, а в случае мобилизации предписали явиться в штаб 12-й армии. Хорошо запомнил утро, когда война началась, разбудил меня взволнованный сосед: "Пан инженер, вставайте, война!". Я бросился в отделение дороги – там подтвердили, все точно! А вечером мне позвонили из военкомата, и приказали немедленно явиться в штаб. Когда прибыл, дали военную форму, В моем распоряжении, а был я тогда лейтенантом, оказалось около двадцати солдат и несколько машин, мы курсировали вдоль дорог: боролись с пробками на дорогах и диверсантами.

Города сменяли друг друга: Гусятин... Умань... Все дальше на восток. Один из самых горячих боев разгорелся у местечка Подвысокое. Переправу через реку Синюху захватили немцы, поэтому, не долго думая, решили переплывать реку. Под немецким огнем это было совсем непросто. Запомнил на всю жизнь, эту красную от крови воду в реке. Когда поняли, что переправиться не удастся, решили вернуться.

Среди нас был офицер-штабист, он нам сказал, чтобы мы уничтожили свои личные документы и уходили по одному, кто куда может... Как хорошо, что я тут же порвал в клочья все свои бумаги, я-то особо на еврея не похож. Вскоре нарвался на немцев. Обыскали, отвели в какой-то сарай. Было там уже тесно от пленных. К счастью, знакомых не оказалось.

Наутро нас вывели во двор, и построили. Немецкий офицер крикнул: "Коммунисты и евреи, три шага вперед!". Было страшно, и я подумал: все, конец. Потом мелькнула мысль: "Назло не выйду. Будь что будет!". Тогда меня пронесло. Колонну погнали неизвестно куда. Многие еле ноги тащили. С отставшими не церемонились, тут же пристреливали. Когда шли, сосед по колонне поинтересовался, как меня зовут. Сам не знаю, как это вышло, но, не долго думая, ответил: "Андрей Науменко". Так я и остался Андреем до конца плена.

Долго шли, казалось, все, еще немного и упаду, наконец, подошли к окраине Умани, а там – огромная длиннющая яма. Вгляделся - мороз по коже. В яме копошились люди. Много людей, сотни, нет, пожалуй, тысячи людей. Уже потом я узнал, что из этой ямы до войны брали глину для кирпичного завода. А привели нас в так называемую "Уманскую яму", первый в войну лагерь смерти на Украине.

Шел август 41-го. Никогда больше в жизни дни не тянулись так медленно. Нас заставляли работать, мы таскали шпалы, ремонтировали дороги. Много людей болело, вши, грязь, а страшнее всего голод. Консервная банка проса в сутки, а первые дни - вообще ничего... И теснота - шевельнуться невозможно. И все время под открытым небом и в зной, и в дождь...

Наступили холода. На мне была рваная гимнастерка, на ногах совсем развалившаяся обувка, тогда-то ноги и отморозил. Как удалось выжить, до сих пор не пойму... Как-то погнали нас в город на железную дорогу. Вдали увидел дома, а из труб – дым, топят, значит. Вот бы, хоть на чердаке возле дымохода погреться!

Вечером, когда стемнело, я предложил товарищу сбежать, хоть погреемся, где-нибудь на чердаке. Улучили момент и бегом, залезли на чердак... и уснули. А наших-то уже на ночлег погнали. Тогда мы решили уйти из города, и двинуться на восток. Будь что будет. Все же лучше, чем в яме пропадать.

Далеко уйти не удалось. Остановили полицаи. Повели в село Майданец. Был там сахарный завод и при нем - лагерь для пленных и местных, кто неугодным оказался. Труд каторжный, но хоть не так холодно, как в яме... Там даже действовала подпольная организация. Вредили мы немцам, как могли: меня включили в одну из пятерок. Потом я тяжело заболел.

Выручили подпольщики: тайком переправили на чью-то квартиру, хозяйская дочь и спасла. Вскоре прослышали: немцы собираются пленных в "Уманскую яму" загнать: сезон сахароварения кончался. Только этого мне и не хватало! И решил я опять бежать. Было нас трое: руководитель подпольщиков Федор Горобец, я и парень из местных. По дороге, чтобы поесть, стали работать у крестьян. И просили каждый раз справку о том, что работали у них. Справки нас и спасли.

А тут очередная облава:
-Кто такие? Партизаны?
А мы в ответ:
- Партизаны воюют, а не хлеб убирают - и суем бумажки эти. Все же отвели в гестапо. Там стали допрашивать, узнали, что я железнодорожник, стали спрашивать, где работал, а я сказал, что на Кавказе. Так они меня по карте стали проверять, все станции, ну, я все и перечислил. Поверили...

Следующий лагерь был в Конотопе. Много всякого случалось… В начале сорок третьего оказались мы с Федором Горобцом в заснеженном поле в стогу сена. Наши как раз перешли в наступление, сутки сидели мы в том стогу, до того, как услышали голоса разведчиков. Вот это была радость, вышли мы, а разведчики сразу, стали расспрашивать, узнавать, где поблизости фашисты. А затем показали дорогу к своим.

После так называемой фильтрации в "органах" нас с Горобцом отправили в пересыльный пункт, а оттуда в действующую армию. День Победы встретил в Берлине. Через год демобилизовался. Решил поехать на Кавказ к брату. По дороге завернул на прежнее место работы. Отыскались и уцелевшие в войну коллеги, встретили по-дружески.

А на Кавказе не сложилось, сначала даже предложили инженерную должность, но в отделе кадров обнаружили, что, оказывается, был Абрам Фрадкин в плену. Побоялись брать и отказали. Тогда я позвонил во Львов, и уехал туда. В управлении Львовской железной дороги я проработал более 40 лет.

В Израиле с девяносто пятого. Я бы и раньше приехал, да со здоровьем не ладилось. А решился, когда антисемитизм во Львове разгулялся не на шутку. Когда на каждом углу стали кричать: "Утопим москалей в жидовской крови!". Записки с угрозами в почтовый ящик бросали. Я и решился. В Йокнеаме сразу встал на учет в комитет ветеранов: не хотелось оставаться в стороне от жизни. И теперь в курсе всех дел. Одно только - случилась гангрена. Пришлось ампутировать ногу. Сказалось-таки то давнее сидение в "Уманской яме"..."

“Папа умер, когда ему было 92 года, благословенна память его. У меня на столе его и мамина фотографии, они там такие молодые. Я вспоминаю папу с любовью, я ему за все благодарна, он меня многому научил, мне его так не хватает.”

Лена Фрадкин.

вверх

в раздел

Рейтинг@Mail.ru