Города Израиля Isracity.com

 

 
Главная
Дом и семья
Здоровье
Истории из истории
Образование
Праздники
Информация
Фотогалерея
Юмор
Архив новостей
Государственные учреждения
Экстренные службы
 

Израиль. Тапер и балерина.

Марина Яновская

БалеринаОни стоят на скользком паркетном полу перед огромным, во всю стену, зеркалом балетного класса. Все такие разные и все такие одинаковые, глаза устремлены вперед в предвкушении чуда: а вдруг сейчас в зеркале вместо себя увидят зыбкую, невесомую тростинку-балеринку, повисшую вне пространства и вне земного притяжения в арабеске, сломившую усталые крылышки.

«Ах, неужели я такая красивая?!» Но зеркало пока отражает торчащие пузички, косолапые разъезжающиеся ножки, у иной – высунутый в старании язык. Такого же розового цвета, как и балетный костюм. Им, этим невеличкам, всего по четыре годика. После занятий одна раскрывает ротик, в который мама поспешно засовывает соску-пустышку. Другая спешит – с мамой же – в туалет, но не успевает добежать, к своему и маминому конфузу. Третья с радостным визгом хватает любимую куклу. «Что, не наигралась на занятии?», - дивится мама.

Дитю и невдомек, что на уроке балета, который на иврите называется «ахана ле балет» - подготовка к балету – она не только играла, но и училась. Пройдет несколько лет, и эти неловкие, путающие собственные ручки и ножки девчушки станут заглядывать в зеркало уже с некоторым чувством удовлетворения: ах, как я держу спинку, изящно округляю руки, элегантно ступаю, тяну носочек!

«Что Пал Сеич – то пожнешь»

А я смотрю на них, невидимая ими, почти спрятавшись за корпусом старого черного полуразбитого пианино марки «Ленинград», и вспоминаю свои первые таперские уроки. Было это в 1975 году, когда я еще училась на последнем курсе Ленинградской консерватории, на теоретико-композиторском факультете. Сына я родила, когда закончила второй курс, а замуж вышла за год до этого. Ребенка, да и себя, надо было кормить – мужа после окончании той же консерватории забрали в армию. Правда, и служить ему пришлось всего год, к тому же по специальности – он играл в оркестре ансамбля ЛВО. В последний месяц Мишиной службы ансамбль даже съездил на гастроли в Финляндию. Но год я была одна, без его оч-чень скромной, даже по тем временам, зарплаты. И потому, когда меня взяли тапером в кружок пантомимы районного Дома пионеров, решила: начну, а там видно будет. Руководитель кружка Владимир Витальевич Ганелис, немолодой, элегантный, подтянутый джентльмен, взял надо мной шефство.

Надо сказать, что еще в детстве, когда меня спрашивали, не сочиняю ли я музыку, я приняла решение – нет, этого я делать не буду, и без меня бездарей хватает. Как такое решение сложилось в юной голове, не знаю, но следую ему неукоснительно. Но тапер и не должен ничего сочинять – он должен только уметь импровизировать. Играть «на ножку», выдавать удобные для подсчета музыкальные построения – те, которые в теории музыки называются «квадратными» (это не имеет отношения к джазу). Кроме того, надо уметь сыграть вступление и завершение. Всему этому ненавязчиво и терпеливо учил меня Владимир Витальевич. К тому же изрядно помогала прекрасная солидная профессиональная база, полученная в музыкальном училище при Консерватории. Спустя несколько месяцев я уже лихо отшлепывала правильные квадратные периоды, вертела вальсочки, лепила полечки, выучила французские названия балетных движений – пантомима пантомимой, но в основе тренинга был тот же классический балет. Так же, как в игре на инструменте: играй хоть джаз, хоть рок, но в основе основ – простые гаммы.

Пришло время оканчивать консерваторию, и муж уже вернулся из армии. Меня ждал только один вариант: свободный диплом, из-за семейного положения. Но в глубине души теплилась надежда: а вдруг свои, родные педагоги помогут с трудоустройством, найдут мне место по специальности, преподавать теоретические дисциплины в музыкальной школе. Пришла я на комиссию по распределению вместе с ребенком. Толику было три годика, и он шустро бегал взад-вперед по длинному консерваторскому коридору, хватая проходящих за ноги.

На мгновение я утратила бдительность, и мой ребенок схватил за штанину самого Пал Сеича – Павла Алексеевича Серебрякова, ректора. У нас говорили: «Что Пал Сеич, то пожнешь». Но Пал Сеич испуг пережил, и меня пригласили войти. «Что нам с вами делать, Яновская? Вам надо давать свободный диплом, вы же не работаете». И тут, непонятно почему, у меня вырвалось, да еще так гордо: «Ничего подобного, работаю!» - «Да что вы! Ах, какая молодчина! И где же?» Услышав ответ, глава распределительной комиссии не только не схватился за голову, как я все еще тщетно надеялась, а вышел из-за стола и пожал мне руку: «Вот мы вас и распределим в этот самый Дом пионеров».

И Шостакович был тапером

Принято считать, что работа тапера, а более высоким слогом – аккомпаниатора и концертмейстера – яркая, видная. Ведь он сопровождает всяких знаменитостей. Однако спешу сразу же разочаровать читателя: в моей таперской жизни не было никакого блеска. Так уж сложилось. Но об этом чуть позже. Кто же такой тапер? В старину, когда не было никакой звукозаписи, таперы аккомпанировали танцорам на вечеринках. Такова была одна грань деятельности великого композитора Франца Шуберта, друзья которого были убеждены, что лучшую свою музыку, которая рождалась-импровизировалась у него прямо в танцевальном зале, на дружеских вечеринках, он так и не записал.

Другой сферой деятельности тапера была игра «под фильм», когда кино было еще великим немым. Так работал – для куска хлеба – Дмитрий Дмитриевич Шостакович в годы своей юности, и там, возле киноэкрана, рождались его вальсы, галопы, польки, которые затем вошли и в балетные сюиты, и в фортепианный сборник «Танцы кукол». Между прочим, меня с Д. Д. связывает не только таперское прошлое, не только учеба в одних стенах (понятно, в разное время!), но и забавное семейное предание. Правда, не то за давностью лет, не то из-за трудностей абсорбции и вживания в новую языковую среду многие подробности стерлись из моей памяти. Осталось только самое основное. Вот что рассказывала моя бабушка:

-В молодости, когда мы только переехали жить в Питер, я часто общалась со своей кузиной, музыкантом, которая училась в Петербургской Консерватории. За ней ухаживал молодой студент, композитор и пианист по имени Митя Шостакович. Застенчивый такой, неуклюжий, в круглых очках. Я его видела несколько раз. Но он ей категорически не нравился. Когда он приходил к ним домой, она, услышав звонок в дверь, кричала своей маме, моей тетке: «Ой, опять этот Митька противный пришел! Мама, скажи Митьке, что меня нет дома», - и убегала на черную лестницу.

Так что стать родственницей великого композитора мне не посчастливилось. Но все-таки и в рутинной работе в Доме пионеров были свои приятные моменты: выступления, участия в конкурсах. Однажды ансамбль девочек, разучив пикантную танцевально-спортивную композицию на музыку песенки Шаинского «Дважды два – четыре», победил в районном конкурсе. Мое исполнение для этого выступления записали на кассету, и таким образом в успехе наших девочек была и моя доля. После Дома пионеров, где я проработала три года, я пошла по рукам. Между прочим, успела даже немного поработать аккордеонисткой. Мы были молодыми родителями первого, пока еще единственного сына, и каждое лето вставала неизбежная проблема: как устроить ребенка на дачу. И я, и муж – мы оба были категорическими противниками пионерских лагерей, в которых ни разу в жизни не были. Но и деньги на то, чтобы дачу снимать, у нас тоже были не всегда.

Однажды, когда сыну было 5 лет, я прослышала о том, что в лагерь на Карельском перешейке требуется музыкальный работник. Мне было предложено играть на аккордеоне, и время для раздумий еще оставалось. Я взяла напрокат аккордеон, купила самоучитель и целый месяц упражнялась. В лагерь я поехала с условием, что сын будет ночевать со мной, в моей комнате. Но лагерные будни складывались таким образом, что вожатые того отряда, в котором находился мой малыш, просто пустили свою работу на самотек. Чем они там занимались – известно всем. Но отряду, состоящему из самых маленьких, из дошколят, был нужен глаз да глаз. Терпеть такое разгильдяйство я не могла и стала по существу нянькой этих малышей. Такую мою самодеятельность не стерпело уже лагерное начальство, и на вторую смену нас там не осталось.

Без блеска, но и без пыли

После этого лета я успела недолго поработать в студии хореографии, за ней был кружок аэробики для немолодых женщин. Здесь я задержалась тоже на три года. Для этих женщин не надо было ничего изобретать – хороши были танго, фокстроты, пасодобли, импровизации тоже шли в дело. Постепенно моя нотная библиотека прирастала сборниками танцев, специальными нотными пособиями для хореографии. Здесь, во время работы с женщинами, многие из которых годились мне по возрасту в матери, я пережила потерю своей собственной матери.

После того, как это произошло (а было мне тогда 32 года), я целый месяц во время занятий отворачивалась к стене и играла на автопилоте: не могла смотреть на этих женщин. Каждая из них болезненно напоминала мне покойную маму. Спасал положение младшенький: ему было годика два, я нередко брала его с собой, чтобы не отправлять в ясли и, пока работала, он лазал по шведским стенкам в спортзале. А потом я нашла себя в районной студии детской художественной гимнастики. Вот где пригодились мне навыки, полученные на уроках Владимира Витальевича. Надо было не только импровизировать, подхватывать на лету каждое движение, играть персонально для каждой девочки, но и составлять программы для выступлений – сольных и командных.

Летом 1986 года мы поехали на сборы в Полтавскую область, в поселок Санжары. Я вместе с двумя сыновьями – младшему тогда было уже 5 лет, а старший «работал пастухом». Наши девочки-гимнастки тренировались и на стадионе, и в спортзале местной школы, где, как в каждой школе в России, стояло пианино, принимали участие в соревнованиях. Иногда в паузах и я вставала к станку и делала некоторые упражнения вместе с ними, вспоминала собственное детство: я ведь успела когда-то полтора года прозаниматься в кружке балета, пока музыка не вытеснила окончательно все остальные забавы. По возвращении в Ленинград я совершенно случайно узнала о вакансии на место преподавателя теоретических дисциплин в музыкальной школе того района, где мы жили, и три года до репатриации, до зимы 1989-1990, проработала там, да еще и возглавила отдел. Вот уж никогда бы не подумала, что здесь, в Израиле, так будет мне нехватать этих часов за фортепиано, особенно в последние шесть лет, когда фортепианную клавиатуру практически вышибла компьютерная.

А девочки крылышками...

Моя первая в Израиле, в самом начале жизни в стране, попытка устроиться на работу в балетную школу окончилась ничем. Узнав о вакансии, я позвонила директору престижной школы, известной не только в Хайфе. «Но у меня уже есть одна ола хадаша», - прокуковал мне в ответ низкий, хрипловатый женский голос. Тщетно я пыталась убедить мою собеседницу, что я не напрашиваюсь на роль еще одной «оли хадаши», а хочу работать аккомпаниатором. И вот сейчас я снова вернулась к прежнему делу. Приехала в Тират-Кармель, нашла местный «Матнас», познакомилась с заведующей хореографической студии, милейшей Рути, с Ирой, преподавателем балета, и села за пианино.

В первый же час игры руки и голова привычно заработали. В ход пошли те же песенки Шаинского, детские популярные мелодии, с которыми я познакомилась уже «ба арец», ожили и вернулись ко мне навыки импровизации. Главным здесь была быстрая реакция на показ хореографом упражнений. Конечно, большинство моих импровизаций основаны на классических гармониях, а также на интонациях русских народных песен, которые я впитала с детства и с периода учебы в музыкальных заведениях. Ира осталась чрезвычайно довольна мною, а я осталась в «Матнасе» Тират-Кармеля на должности аккомпаниатора.

На следующий день принесла толстый том вальсов Штрауса, которые оказались очень кстати: по-моему, он самый великий тапер всех времен и народов. И в концертные программы мне удалось сразу же сделать вклад: Ира нашла искомую музыку в диске-двойнике «Hooked On Classics», который я как-то приобрела. А еще я очень люблю использовать в качестве «информации для размышлений» бессмертные этюды Черни: они такие живые, ритмичные, разнообразные. Особенно хороши для этой цели сборники «50 маленьких этюдов» Черни-Гермера и «160 этюдов-упражнений».

В хореографической студии классическим балетом занимаются только девочки, от самых крошек до тех, кто уже встает на пуанты. Для этих переход на «пойнт» - целое событие, стимул, вознаграждение за годы труда. Правда, труд не слишком тяжкий, в Израиле балет, как и многие другие искусства, не носит такого профессионального характера, как это было в России. Да и в кружок отбора нет, заниматься может каждая, лишь бы родители платили. Но даже при таких минимальных затратах энергии и времени результаты все равно радуют всех – детей, взрослых, руководителей.

С самыми маленькими Ира занимается, активно используя игровые элементы. Для развития гибкости девчушки садятся на пол и укачивают собственную ножку – вместо куклы. Подносят ее к лицу: «целуют», покачивают, «кормят из соски», тянут вверх, к солнышку, чтобы «куколка» позагорала. Девочки постарше работают у станка. Педагог у них строгий и требовательный: даже самые маленькие понимают, что такое дисциплина, знают, что во время урока в туалет, а тем более к маме не бегают. От старших Ира требует, чтобы волосы были стянуты в узел, костюм был в порядке, чтобы запоминали новые упражнения, четко знали порядок движений. При этом отношения между педагогом и детьми вполне свободные, доверительные, но без той бессмысленной фамильярности, которая так мешает в израильской школе.

Несмотря на то, что, как я уже говорила, в моей таперской жизни не было ни ярких воспоминаний, ни волнительных выступлений в престижных залах, ни поездок за рубеж (да и по стране – той, прежней – ездить в роди тапера довелось очень мало), есть в этой службе много приятных мгновений. Прежде всего, сам факт, что я работаю по специальности. Кроме того, дети, с которыми общаться и работать всегда радостно. И пусть они пока воспринимают меня в виде обязательного звукового фона, я знаю, насколько нужна им живая музыка и мое присутствие на уроке: у девчонок загораются глаза, когда они слышат знакомые мотивы.

Да вот и пример. На одном занятии Кешет, чудная, артистичная, пластичная девчушка лет семи, разбаловаловась донельзя. Ира терпеливо не обращала внимания на ее выходки, и к концу урока она кое-как вошла в рамки. Урок закончился. «Вы свободны», - говорит Ира, и девчушки мигом порскнули в коридор. Я перехватила Кешет по пути к двери и говорю ей тихонько на ушко: «Ты такая умница, такая способная девочка, все делаешь ловко, красиво, но разве можно себя так вести на занятии?» Она вырвалась и убежала. На следующем уроке Кешет была гораздо спокойней, и я время от времени ловила на себе ее взгляды украдкой. Ира закончила урок и отпустила девочек. И вдруг Кешет, откинув назад ручонки, словно сложенные за спиной крылышки, летит на носочках через весь зал ко мне, в мой угол, и крепко обнимает меня. Такие моменты дорогого стоят. «Теплые у них сердечки», - говорит Ира.

вверх

в раздел

Рейтинг@Mail.ru